Я очень люблю тебя. Значит — прощай.
И нам по-хорошему надо проститься.
Я буду, как рукопись, ночь сокращать,
Я выкину все, что еще тяготит нас.
Я очень люблю тебя. Год напролет,
Под ветром меняя штормовые галсы,-
Я бился о будни, как рыба об лед
(Я очень люблю тебя),
и задыхался.
И ты наблюдала (Любя? Не любя?),
Какую же новую штуку я выкину?
Привычка надежней — она для тебя,
А я вот бродяжничать только привыкну.
Пойми же сама — я настолько подрос,
Чтоб жизнь понимать не умом, так боками.
В коробке остался пяток папирос —
Четыре строки про моря с маяками.
С рассветом кончается тема. И тут
Кончается всё. Расстояния выросли.
И трое вечерней дорогой бредут
С мешками.
За солнцем,
за счастьем,
за вымыслом.
Я сегодня весь вечер буду,
Задыхаясь в табачном дыме,
Мучиться мыслями о каких-то людях,
Умерших очень молодыми,
Которые на заре или ночью
Неожиданно и неумело
Умирали, не дописав неровных строчек,
Не долюбив,
Не досказав,
Не доделав…
Век, возникающий нежданно
В сухой, отравленной траве,
С костра кричащий, как Джордано:
«Но все равно ведь!»—
Вот твой век!
Твой век ударов и зазубрин,
Монахов за стеной сырой,
Твой век разобран и зазубрен…
Но на пути профессоров
Ты встал широкоскулой школой…
Твой мир, летящий и косой,
Разбит, раздроблен и расколот,
Как на полотнах Пикассо.
Но кто поймет необходимость
Твоих скитаний по земле?
Но кто постигнет запах дыма,
Как дар встающего во мгле?
Лишь тот, кто смог в ночи от града
Прикрыться стужей как тряпьем,—
Лишь тот поймет твои баллады,
О метр Франсуа Вийон!
…И мир, не тот, что богом навран,
Обрушивался на квартал,
Летел, как ветер из-за Гавра,
Свистел, орал и клокотал.
Ты ветру этому поверил,
Порывом угли глаз раздул,
И вышвырнул из кельи двери,
И жадно выбежал в грозу,
И с криком в мир, огнем прорытый,
И капли крупные ловил,
И клялся тучам,
как открытью,
Как случаю и как любви.
И, резко раздувая ноздри,
Бежал, пожаром упоен…
Но кто поймет, чем дышат грозы,
О метр Франсуа Вийон!
Уж на холмах поник овес,
И канет в тьму закат,
И песенку на вспышках звезд
Сыграет музыкант.
Он где-то девушке родной
Сказал — прости, не плачь,
И только скрипку взял с собой,
Да легкий, яркий плащ…
И птицы сквозь весенний дым
Со всех озер и чащ
Летели стаею за ним,-
Как легкий, яркий плащ.
К долинам дальних городов
Сходил он, и тогда
На башнях флагами его
Встречали города.
И становилось всем легко —
Пускай и день померк.
До самых синих облаков
Взвивался фейерверк.
Все окна настежь, двери — прочь.
Вина! Цветов! Виват!
Кто не смеется в эту ночь?
Кто смеет унывать?
И вот, на зависть светлячкам,
Срывались звезды в Нил!
Он их ловил концом смычка
И девушкам дарил.
Когда же солнце, наконец,
Вставало из озер
И день веселый на коне
Разбрасывал узор —
Он шел за солнцем молодым.
Дорогой горных чащ,
И праздник улетал за ним,
Как легкий, яркий плащ.
И птицы изо всех долин,
Со всех озер и чащ
Летели стаею за ним,
Как легкий, яркий плащ…
Я круга карусели не нарушу,
Игра закономерна и горда.
Но что любовь? Прелестная игрушка,
Иль ветром перерезана гортань,
Или плевок под грязными ногами,
Или мираж над маревом морей,
Иль просто сердце вырывает Гамлет
Скорее,
чтоб не жгло,
чтоб умереть…
Я иногда завидую жестоко:
Ведь мне б, тоску скитаний утолив,
Дышать, как море,— ровно и глубоко,
Непобедимо, как морской прилив.
Экспресс завывает, угрюм и отчаян,
Чтоб искры до звезд дотряхнуть,
А я по тебе задыхаюсь ночами
И лбом прижимаюсь к окну.
И сердце пройдет через сотню таможен,
Хоть бьется как рыба, попав в перемет.
И книга расскажет, и ветер поможет,
И время покажет, и спутник поймет.
Учебник в угол — и на пароход
В июнь, в свободу, в ветер, в поцелуи
И только берега, как пара хорд,
Стянули неба синюю кривую.
Громадный город на заре
Гремит неугомонно.
На ветках стройных фонарей —
Незрелые лимоны.
Но тени тянутся длинней,
И вечер синий-синий…
На ветках стройных фонарей
Созрели апельсины.
Весенний день дымит и кружится,
Мелькает и в глазах рябит,
От солнечного пива в лужицах
Пьянеют даже воробьи.
А вечерами крики умерли,
И месяц вылез, ярко-рыж,
И слышно мне в тиши, как сумерки
Стекают гулко с синих крыш.
А ночь запахнет дымом, дынями,
Вздыхает у мостов вода.
И звезды трепетными линями
Дрожат у ночи в неводах.
Снова вижу солнечные ели я…
Мысль неуловима и странна —
За окном качается Карелия,
Белая сосновая страна.
Край мой чистый! Небо твое синее,
Ясные озерные глаза!
Дай мне силу, дай мне слово сильное
И не требуй, чтоб вернул назад.
Вырежу то слово на коре ли я
Или так раздам по сторонам…
За окном качается Карелия —
Белая сосновая страна.
Уют жилья, последний ломоть хлеба,
Спокойный сон, счастливую игру,—
Я все отдам за взгляд большого неба,
За жизнь, как поцелуи на ветру.
__
Но все пройдет. Раскат к полночи грянет
И сбросит все. И будет ночь и лед,
И только древний ветер над морями
Промчится с ревом. Но и он пройдет.
В ночи сполохи запылают грозно,
Одно усилье, зарева, рывок —
И все пройдет. И будут только звезды
Лететь в ночи по бешеной кривой.
__
Осеннее небо беззвездней и ниже,
И ветер к земле приник,
И поезд на нитку дороги нанижет
Летящие мимо огни,
И вихрем — назад, и боюсь не успеть их
В подарок тебе нанизать…
Но круче дорога, и северный ветер
Относит огни назад.
Четвертый день хлестали ливни с гор…
В таверне ни души. Дымит камин.
Напрасно дверь хозяин отворяет
И, ежась от пронзающего ветра,
Взирает на размытую дорогу
В надежде на богатую карету.
Но даже нищих в этот день не видно…
И он печально затворяет двери,
Ногой пихает жирного щенка,
И, тяжело вздохнув, идет к камину,
И руки потирает над огнем…
Потом стемнело.
Свеч не зажигали,
Камин почти погас уж, а по стеклам
Все тот же серый ливень молотил,
Порою перемешиваясь с градом,
Когда внезапно постучали в дверь.
На властный стук хозяин побежал,
И дверь открыл, и отступил на шаг,
Испуганно пришельца пропуская.
Тот темен был. С него вода стекала,
Он весь насквозь промок, из-за того что
Широкий плащ его был снят — он что-то
Плотнее завернул в него и сверток
Прижал к груди, как сына.
И сказал
Пришелец:
— Дай мне место у огня,
Чтоб высохнуть. Немного хлеба с сыром,
Глоток вина, ночлег на сеновале —
Вот все, что нужно мне на этот раз.-
И, подбоченясь, отвечал хозяин:
— Немного хочешь ты, как я гляжу.
Ну что ж, дружок, выкладывай монету —
И мигом будет все перед тобой.
— Уж третий день, как я последний грош
Отдал за два кусочка канифоли…
Я музыкой плачу тебе.-
И он
Стал у окна развертывать свой плащ,
И из плаща достал футляр скрипичный,
А из футляра — скрипку,
И огонь
Сверкнул и ожил в потемневшем лаке.
— Что музыка твоя, скажи на милость?
Тут это не ходячая монета.
За музыку твою я дать могу
Лишь запах блюд, дымящихся из кухни.
— Ты музыки хотел?
Ну что ж, держи!-
И что-то в темноте швырнул.
И вот
Хозяин ясно-ясно услыхал,
Как полновесный золотой дублон
Упал на пол и покатился в угол.
За ним — другой.
Ей-богу, отродясь
Я не слыхал монеты полновесней!
И наклонился жадно,
но едва
Он золото хотел рукой нащупать —
Еще дублон! Совсем в другом углу
Упал дублон. Он услыхал по звону
Чистейший, полновеснейший дублон!
И сразу три! Боясь со счета сбиться,
Он слушает, но тут теряет счет
И, тяжело упав на четвереньки,
Ползет и шарит золото.
Вот рядом
Упал дублон…
Еще…
О, сколько ж их!
Дублон! И сразу три!
И вновь дублон…
Он шарит, задыхается и шарит,
А под руками — только комья грязи,
Слетевшие с усталых сапогов.
А тот швыряет золото горстями:
Дублон! Еще дублон! Одни дублоны.
И в мире не осталось больше звуков,
Как этот золотой, тяжелый дождь.
Звон капель полновесных золотых,
Они летят, срываются, звенят,
И катятся, и катятся дублоны,
Большие полновесные дублоны!
O, хоть один нащупать бы рукой…
Но ничего! О, где же, где они?
Тогда он на пол сел в изнеможеньи
И закричал: — Огня! Скорей огня!-
Но только крик его метнулся в стены —
Все смолкло…
И скрипач смычок отвел
Широким жестом. Как свою рапиру
Отводит победивший шевалье.
Теряет синий свет окно,
И день за горизонты канул…
Но я клянусь: мы не вином,
Мы солнцем налили стаканы.
Я пью. И вдруг стакан пролит,
И поджигает край земли,
Пожаром ночь залив.
Пускай огонь, не синева,
Но все равно, неси, Нева,
Неси меня в залив.
На парусах срывая злобу,
И шторму гаркая: — Не сметь!-
Вперед, чтоб землю знать, как глобус,
И чтоб как глобусом вертеть…
Потерян ритм.
И все кругом горит,
И я бегу, проваливаясь в ямы…
Что ни напишешь, что ни говори,
А сердце не заставишь биться ямбом.
Зарницы на заре начнут стихать,
Под ветром тучи низкие заплещут.
Но где найдешь дыханье для стиха
Такое, чтоб развертывало плечи?
И как ты образ там ни образуй,
Швыряя медяки аллитераций —
Но где дыханье, чтобы как грозу,
Чтоб счастье — и не надо притворяться?
Пусть для стихов, стишонок и стишат
Услужливо уже отлиты строфы —
Анапесты мешают мне дышать,
А проза — необъятней катастрофы…
Так в путь. Рвани со злобой воротник,
Но версты не приносят упоенья,
А поезд отбивает тактовик,
Неровный, как твое сердцебиенье.