Что ж, по горам и по долам,
Через ручей и в Долиш —
Отведать пышек у пышных дам,
К другому — не приневолишь.
Надутой Бетти (чтоб я так жил) —
Юбчонки тряслись над бездной —
Сказал я: «Я — Джек, если ты будешь Джил».
Села в траву любезно.
«Ах, кто-то идет, кто-то идет!»
«То — ветер», — сказал я железно.
Без криков, гугни и прочих хлопот
Легла на траву любезно.
«Ах, кто-то здесь и кто-то там!»
Сказал я: «Заткнись, холера!»
И она заткнулась, и лежала без драм,
Поддатая, как Венера.
О, кто на ярмарку в Долиш не мчал,
О, кто не менялся целью?
О, кто маргаритки усердно не мял,
Считая весь луг постелью?
Перевод В.Широкова
Четыре разных времени в году.
Четыре их и у тебя, душа.
Весной мы пьем беспечно, на ходу
Прекрасное из полного ковша.
Смакуя летом этот вешний мед,
Душа летает, крылья распустив.
А осенью от бурь и непогод
Она в укромный прячется залив.
Теперь она довольствуется тем,
Что сквозь туман глядит на ход вещей.
Пусть жизнь идет неслышная совсем,
Как у порога льющийся ручей.
Потом — зима. Безлика и мертва.
Что делать! Жизнь людская такова.
Перевод — С. Я. Маршака
Ах, если бы ты только знал,
Кого я встретил,
Карабкаясь по склонам скал
Сквозь дождь и ветер!
Я Мэри отгадать прошу,
Но по секрету
Скажу — пером не опишу
Картину эту.
Где под скалой бежит ручей,
Под мрачной высью,
Я вдруг увидел Лошадей,
Бежавших рысью.
Тогда узнать помчался я
Чуть не галопом,
Что там за люди вдоль ручья
Гарцуют скопом.
Качался первый на седле
Кудрявый Вилли,
И, как пожар на корабле,
Кудряшки были.
Мать Пегги ехала за ним,
А следом Пегги
И братец Роб — путем одним,
В согласном беге.
Спасался каждый под плащом, —
Лились потоки.
Взор Пегги чем-то был смущен,
Алели щеки.
Она, легко держась верхом,
Следила взглядом
За миловидным женихом,
Трусившим рядом.
Я, видно, ввел родню во гнев,
Раз юный Том
Проехал мимо, покраснев,
С открытым ртом.
Ах, Мэри! Все они домой
Спешили вместе,
Беспечный и веселый рой,
Под стать невесте.
Им хорошо спешить домой
Хоть в дождь, хоть в слякоть.
У Пегги свадьба, Боже мой!
Как мне не плакать?
Перевод Игн.Ивановского
Зеленый мир был создан для Поэтов.
Повесть о Римини
Я наблюдал с пригорка острым взором,
Насколько был спокоен мир, в котором
Цветы, взойдя в своем природном лоне,
Еще стояли в вежливом поклоне
В прогалине лесной зеленогривой,
Пленяя красотой негорделивой.
Здесь облака лежали в передышке,
Все белые, как овцы после стрижки.
Они передо мною почивали
На голубом небесном покрывале.
Бесшумный шум раздался надо мною,
Неслышный вздох, рожденный тишиною,
И даже тень, что по траве тянулась,
В короткий этот миг не шелохнулась.
Все чудеса, доступные для глаза,
Пейзаж переполняли до отказа.
Был воздух чист, и было расстоянье
Подробности размыть не в состоянье.
Я вглядывался, время не жалея,
В лесные бесконечные аллеи,
Угадывая в страсти прозорливой
Исток любой речушки говорливой.
Я чувствовал себя таким свободным,
Что мнил себя Гермесом быстроходным.
Когда мои лодыжки окрылились,
Мне все земные радости открылись,
И стал цветы я собирать по свету,
Которых краше не было и нету.
Пчела вокруг цветов жужжит и вьется.
Жизнь без нее нигде не обойдется.
Да будет свеж ракитник золотистый;
Да охранится шапкой травянистой
Живительная влага под корнями;
Пусть мох растет, обложенный тенями.
Орешник сплелся с вереском зеленым.
Здесь ветерки к веселым летним тронам
Приводит жимолость. На корне старом
Побеги юные растут недаром:
То сообщает о своем явленье
Идущее на смену поколенье.
Источник вод волнуется, ликует,
Когда о дочерях своих толкует
Чудесным колокольчикам. Он плачет
Из-за того, что ничего не значат
Для вас цветы: их оторвав от почвы,
Безжалостно отбросите их прочь вы.
Вы, ноготки, раскрывшись утром чистым,
Венцам лучистым
Просохнуть дайте, обратив их к небу:
Чтоб ваши арфы повторили плавно
Все то, о чем он сам пропел недавно.
Поведайте ему порой росистой,
Что я ваш друг и ваш поклонник истый,
Что глас его мне ветра дуновенье
В любую даль несет в одно мгновенье.
А вот горошек дозревает сладкий,
Горошинки в полет готовя краткий,
И ус его, что мелко-мелко вьется,
Хватается за все, за что придется.
Остановись у длинного забора,
Что вдоль ручья стоит у косогора,
И убедись: природные деянья
Куда нежней и мягче воркованья
Лесного голубя. Ни шепоточком
Ручей себя не выдаст этим кочкам
И этим ивам; веточки и травы
Плывут здесь медленно и величаво.
Прочтешь ты два сонета к их приходу
Туда, где свежесть поучает воду,
Витийствуя над галькою придонной,
Где пескари серебряной колонной
Всплывают и, как бы открыв оконце,
Высовываются, почуяв солнце,
И с сожалением уходят в воду,
Не в силах изменить свою природу.
Лишь пальцем тронь обитель водяную,
Они рванут отсюда врассыпную,
Но отвернись, и снова, честь по чести,
Лукавцы соберутся в том же месте.
Я вижу, что к салату рябь стремится,
Чтоб в листьях изумрудных охладиться,
Чтоб, охладившись, увлажнить растенья,
Не ведая границ и средостенья.
Так добрый друг идет на помощь другу,
Услугой отвечая на услугу.
Порой щеглы, слетая с нижней ветки,
Купаются в ручье, шумят, как детки,
И воду пьют, но вдруг, как бы с капризом,
По-над ручьем в леса уходят низом
Иль медлят, чтобы, затаив дыханье,
Мир созерцал их желтое порханье.
Нет, мне, пожалуй, этого не надо;
Но шороху душа была бы рада
С которым девушка свой сарафанчик
Отряхивает, сбросив одуванчик,
Или хлопкам по девушкиным ножкам,
Что бьют щавель, растущий по дорожкам.
Сама с собой играет, как котенок.
Застань врасплох — смутится, как ребенок!
Ах, девушку с ее полуулыбкой
Хочу вести по переправе зыбкой,
Хочу коснуться тонкого запястья,
К щеке ее прижаться… Вот где счастье!
Пускай она, прощаясь, чуть замнется,
Пускай не раз вздохнет и обернется.
Что дальше? На охапке первоцвета
Засну в мечтах, — однако, до рассвета
Цветочную я буду слышать почку
На переходе к зрелому цветочку;
Я мотыльков услышу ассамблеи,
Где веселятся, крыльев не жалея;
Услышу я в молчании великом,
Когда луна, серебряная ликом,
На небеса взойдет походкой плавной.
О, Жизнедатель бардов, светоч главный
Всех кротких, добродетельных и честных,
Ты — украшатель рек и сфер небесных,
Ты — голос листьев, и живых, и павших,
Ты открываешь очи возмечтавших,
Ты — покровитель бдений одиноких
И размышлений светлых и глубоких.
Нет славы, убедительнее вящей,
Золотоустых гениев родящей.
Писатели, поэты, мудрецы ли —
Разговорить их лишь Природа в силе!
В сиянии чудес нерукотворных
Мы видим колыханье сосен горных.
Мы пишем, избегая словоблудья,
И нам спокойно, как в лесном безлюдье.
Мы красоту полета замечаем
И в этой красоте души не чаем.
Где розы нам росою брызжут в лица,
Где зелень лавра тленья не боится,
И где цветы шиповника, жасмина,
И виноград, смеющийся невинно,
И пузыри, что лезут нам под ноги,
От беспокойства лечат и тревоги, —
Там, словно бы от мира не завися,
Уходим мы в заоблачные выси.
Кто чувствовал, тот знает, как Психея
Вошла впервой в чертоги эмпирея,
Как были ей с Любовью встречи любы,
Когда щека к щеке и губы в губы,
Когда целуют в трепетные очи
При вздохе дня, при вздохе нежной ночи.
Потом: восторг немыслимый — истома —
Тьма — одиночество — раскаты грома;
И новый день былое горе вытер,
И принял благодарности Юпитер.
Так чувствует, кто вводит нас в дубраву,
Когда отводит ветки слева, справа,
Чтоб в этих дебрях, любопытства ради,
Мы присмотрелись к Фавну и Дриаде.
С гирляндою цветочной в разговоре
Представим мы, в каком была здесь горе
Сиринга, убегавшая от Пана,
И как он сам впросак попал нежданно,
Как плакал он, когда ушла добыча,
Печальный ветер, с песней еле слышной
Плутавший рядом, в заросли камышной.
Чем бард старинный прежде вдохновлялся,
Когда воспеть Нарцисса он пытался?
Он прежде обошел весь мир огромный,
Пока не выбрал уголок укромный.
И был там пруд, и не было зерцала,
Что небеса бы чище отражало,
Взиравшие спокойно, как обычно,
На лес, переплетенный фантастично.
Там наш Поэт нашел в одной из точек
Ничем не примечательный цветочек,
Совсем не гордый, что, головку снизив
И венчик в отражении приблизив,
На воду глядя, не слыхал Зефира,
Страдая и любя вдали от мира.
Поэт стоял, сцепляя мысли звенья,
И вдруг заговорило вдохновенье,
И очень скоро он достиг успеха,
Поведав о Нарциссе и об Эхо.
Где был Поэт, нас одаривший песней,
Которой в свете не было чудесней,
Что и была, и есть, и будет юной,
Что ночью лунной
Покажет пешеходу при свиданье
Невидимого мира очертанья
И пропоет все то, чем полон воздух
И мысли, затаившиеся в звездах,
Рассыпанных по шелковистой глади?
Он перейдет, назло любой преграде,
В чудесный край и будет в крае оном
Искать предлог для встреч с Эндимионом.
Он был Поэтом и, к тому ж, влюбленным
На Латмии стоял он, где по склонам
Полз ветерок из миртовой долины.
Он гимны проносил через стремнины,
Плывя от храма звездного Дианы.
Там воскуренья были постоянны.
Охотница с улыбкой благосклонной
На жертвенник взирала, но влюбленный
Не мог на храм глядеть без огорченья:
Там красоту держали в заточенье!
И новый гимн, родившийся от стона,
Дал Цинтии ее Эндимиона.
О, Королева всей воздушной шири,
Всей красоты, что я увидел в мире!
Что ни скажу, сочту неумной басней,
Поскольку ты всего и всех прекрасней.
Скажу три слова — ты ответь короче,
Дав лишь одно мне: чудо брачной ночи!
Где флот за горизонт уйти стремится,
Там Феб, замедлив скорость колесницы,
Твою застенчивость сочтет курьезной,
Но, улыбнувшись, примет вид серьезный.
Тот светлый вечер помню я отлично:
Здоровый люд был весел необычно;
Всяк важность придавал своим манерам,
Чтобы казаться Фебом иль Гомером,
И, к огорчению самой Венеры,
Там женщин красота не знала меры.
Там ветерок с его дыханьем кротким
К полуоткрытым ластился решеткам
И всем, кого сразил недуг жестокий,
Он сон давал — и долгий, и глубокий,
И, выспавшись, они не знали боле
Ни жажды, ни томления, ни боли.
Они постели живо покидали,
Они к друзьям в объятья попадали.
Те щупали им лбы и поясницы,
Несли одежду и несли умыться.
Там юноши и девушки вначале
Молчали и в смущенье замечали
Огонь в глазах друг друга, и дичились
Они друг друга; как они ни тщились,
Но речь их без стихов была бессвязна,
И лишь стихи, моменту сообразно,
Протягивали шелковые узы,
И были нерушимы те союзы.
О Цинтия и пастырь твой! Пред вами
Я слаб воображеньем и словами.
Поэт ли я? — Пред силою могучей
Смирюсь и успокою дух летучий…
Перевод Е.Фельдмана
Чему смеялся я сейчас во сне?
Ни знаменьем небес, ни адской речью
Никто в тиши не отозвался мне…
Тогда спросил я сердце человечье:
Ты, бьющееся, мой вопрос услышь, —
Чему смеялся я? В ответ — ни звука.
Тьма, тьма крутом. И бесконечна мука.
Молчат и Бог и ад. И ты молчишь.
Чему смеялся я? Познал ли ночью
Своей короткой жизни благодать?
Но я давно готов ее отдать.
Пусть яркий флаг изорван будет в клочья.
Сильны любовь и слава смертных дней,
И красота сильна. Но смерть сильней.
Перевод — С. Я. Маршака
Здесь незаметно бегут вечера.
Налево гора,
Направо гора,
Река и речной песок.
Можно сесть
И со сливками съесть
Теплого хлеба кусок.
Один ручей
И другой ручей
Вращают колеса храбро.
В ручье лосось,
Чем пришлось,
Откармливает жабры.
Здесь дикий бор
И великий простор
Для охоты, пастьбы и порубки,
И у всех дорог
Золотистый дрок
Цепляется за юбки.
Бор высок,
В бору голосок
Нежно зовет кого-то;
А в поздний час
Веселье и пляс
На ровном лужке у болота.
Куда ни взгляни,
Кусты да плетни,
Дроздам недурная квартира.
Осиный дом —
В обрыве крутом,
Чтоб не было слишком сыро.
Ах и ах!
Маргаритки во рвах!
Примул раскрылись кубки!
Тронешь бутон,
И навстречу он
Протягивает губки.
Я даром отдам
Всех лондонских дам
И критиков-сморчков,
Чтобы здесь на лугу
Валяться в стогу
И вспугивать пестрых сверчков.
Перевод Игн.Ивановского
Посвященные Чарльзу Армитиджу Брауну
I
Печальный, неулыбчивый и хмурый,
На редкость худосочен и лохмат,
Напоминал колючей шевелюрой
Чертополох, когда в наш летний сад
Зефиры легкокрылые летят.
На бороду там не было намека.
Густых морщин бесчисленный отряд
Чело его не бороздил жестоко.
Он был красив, как шаль, что привезли с Востока.
II
Не пил он пива и не пил вина,
Не ел он рыбы и не ел он птицы.
Была ему подливка не нужна,
И не были нужны ему девицы.
Спешил он от мужланов удалиться,
Чураясь недвусмысленных забав.
Душою пилигрима лишь водицы
Алкал он страстно, тело напитав
Одним лишь воздухом густых лесных дубрав.
III
В жаргоне городском не разбирался
И ни аза не смыслил в воровском.
Ни «Старым Томом» он не пробавлялся,
Ни джином, ни вином, ни коньяком.
Не получал от стража кулаком
И не присматривался он к девчонкам,
К евреечкам, что бегали кругом,
В особенности к их лодыжкам тонким,
И не прислушивался к каблучкам их звонким.
Перевод Е.Фельдмана
Встающий день дохнул и свеж и бодр,
И весь мой страх, и мрачность — все прошло.
Мой ясен дух, грядущее светло,
Лавр осенил мой неприметный одр.
Свидетельницы звезды! Жить в тиши,
Смотреть на солнце и носить венок
Из листьев Феба, данный мне в залог
Из белых рук, от искренней души!
Кто скажет: «брось», «не надо» — лишь наглец!
Кто осмеет, пороча, цель мою?
Будь он герой, сам Цезарь, — мой венец
Я не отдам, как честь не отдаю.
И, преклонив колени наконец,
Целую руку щедрую твою.
Перевод — В. В. Левика
О деревцо нагое,
Ты в ледяном плену
И радостном покое
Не вспомянешь весну;
Тебя ни хлад, ни слякоть
Не приневолят плакать,
И тонких веток мякоть
Они не повредят.
Родник, журчащий сонно,
Ты в декабре седом
О взоре Аполлона
Не вспомнишь подо льдом, —
Забывши дни отваги,
В хрустальном саркофаге
Почиют капли влаги,
Не злясь на зимний хлад.
Как было бы приятно
Порвать с минувшим связь,
Но можно ль жить, превратной
Судьбой не тяготясь?
Как, встретивши невзгоду,
Не злиться на природу,
Не рваться на свободу —
Стихи не говорят.
Перевод Е.Витковского
О ты, чей лик овеян ветром вьюги,
Чей взор в тумане видел хлопья туч
И кроны вязов меж озябших звезд, —
К тебе весна придет как время жатвы.
О ты, кому единственною книгой
Был свет вселенской тьмы, что по ночам
Светил тебе, когда скрывался Феб, —
К тебе весна придет тройным рассветом.
Ты жаждешь знаний — у меня их нет,
Зато в моих напевах чувство дышит.
Ты жаждешь знаний — у меня их нет,
Зато закат моим внимает трелям.
Тот бодрствует, кто думает, что спит;
Не празден тот, кто клял себя за праздность.
Перевод Г.Бена
Нет фантазии с тобой.
Неразлучен ты с тоской.
Как пузырь, дождем разбитый,
Радость со своею свитой.
Без фантазии святой.
Только дверь на миг открой,
И фантазия, как птица,
В чужедальний край умчится.
Без нее не мил нам свет.
Летом радости нам нет.
Рой весенних наслаждений
Блекнет, словно цвет весной,
Не прельщает взор красой
Плод, обрызганный росой,
Хоть и блещет он, румяный,
Осенью во мгле туманной.
Извела тебя тоска
Что ж! Садись у камелька,
И тебе заглянет в очи
Пламень, дух морозной ночи.
Крепко спит земля крутом.
Снег распахан башмаком
Неуклюжего подпаска.
В небе сумрачном с опаской
Повстречались день и ночь
И прогнали ветер прочь.
В этот час глухой и темный
За фантазией бездомной
Мысль свою скорей пошли
Хоть на самый край земли.
И фантазия, порхая,
Прилетит, как ветер мая,
Насладишься ты в мороз
Ароматом вешних роз,
Ландышей и первоцвета
Всей красой, всем блеском лета.
Над росистой муравой
Куст колючий сам не свой.
Осень принесет украдкой
Плод свой крупный, спелый, сладкий.
А фантазия сольет
В кубок всех веселий мед.
Выпьешь ты и в опьяненье
Вдруг услышишь в отдаленье
Звон пшеницы на ветру.
Птицы рано поутру
Защебечут в упоенье.
Чу? Не жаворонка ль пенье?
Уж не грач ли вдоль реки
Собирает стебельки?
Ноготки и маргаритки
Расцветают у калитки.
Гиацинт — король весны,
Как сапфир в лучах луны.
Капельки росы лелея,
Дружит с примулой лилея.
Тем же пламенем согрет
Каждый лист и каждый цвет.
Все цветет на радость взору,
Мышь пищит, покинув нору.
Кожу сбросила змея.
Горяча, как печь, земля.
В листьях, средь колючек острых
Целый склад яичек пестрых.
Забралась наседка в мох.
От мелодий лес оглох.
Ты увидишь, как в долины
Мчится грозный рой пчелиный,
Как в тени густых ветвей
Стынут горы желудей.
Без фантазии в тенета
Завлекает нас забота.
Где румянец милых щек?
От лобзаний он поблек.
Где уста, что неизменно
Слаще всех услад вселенной?
Где лазурь любимых глаз,
Что навек пленяют нас?
Голос где, любимый вечно,
Полный радости беспечной?
Где всегда прекрасный лик,
Нам желанный, что ни миг?
Радость со своею свитой,
Как пузырь дождем разбитый.
Лишь фантазия одна
Смертному всегда верна.
Попроси у ней супругу
И найдешь себе подругу,
Нежной схожею душой
С Прозерпиною одной,
(Что сварливою, однако,
Стала вскоре после брака.)
Ткань скользнет к ее стопам,
И тогда твоим очам
Геба явится нагая,
Кубком золотым играя,
А Юпитер между тем
Будет пасмурен и нем.
Смело шелковые путы,
Не теряя ни минуты,
Разруби своим мечом.
Счастлив будешь ты потом.
Пусть фантазия, как птица,
Из темницы к солнцу мчится.
Если нет ее с тобой,
Неразлучен ты с тоской.
Перевод В.Микушевича
Студеный вихрь проносится по логу,
Рвет на откосе черные кусты;
Морозные созвездья с высоты
Глядят на дальнюю мою дорогу.
Пусть этот ветер крепнет понемногу,
И шелестят опавшие листы,
И леденеет серебро звезды,
И долог путь к домашнему порогу,
Я полон тем, что слышал час назад, —
Что дружбе нашей вечер этот хмурый:
Передо мною Мильтон белокурый,
Его Ликид, оплаканный как брат,
Петрарка верный с милою Лаурой —
Зеленый, девичий ее наряд.
Перевод Б.Дубина
Тому, кто в городе был заточен,
Такая радость — видеть над собою
Открытый лик небес и на покое
Дышать молитвой, тихой, точно сон.
И счастлив тот, кто, сладко утомлен,
Найдет в траве убежище от зноя
И перечтет прекрасное, простое
Преданье о любви былых времен.
И, возвращаясь к своему крыльцу,
Услышав соловья в уснувшей чаще,
Следя за тучкой, по небу скользящей,
Он погрустит, что к скорому концу
Подходит день, чтобы слезой блестящей
У ангела скатиться по лицу.
Перевод — С. Я. Маршака
О Спенсер! Обожатель твой лесник,
Пройдя твой лес, вчера с улыбкой милой
Просил, чтоб я, твоей подвигнут силой,
Впредь очищал английский мой язык.
Сказитель эльфов! Кто ж из нас достиг —
Из нас, живущих средь зимы постылой, —
Таких высот, как Феб золотокрылый,
Чтоб разливать веселье утра вмиг?
Кто может без упорного труда
Живить, как ты, свои произведенья?
Цветок из почвы долго пьет всегда,
Пока придет пора его цветенья.
Явись весной: из кожи буду лезть,
Ему на радость, а тебе на честь.
Перевод — В. В. Левика
после посещения деревни Бернса
Как сладко поле проходить, где веет тишиной,
Где слава одержала верх в бою за край родной,
Иль — вересковой пустошью, где был друидов стан,
А нынче мох седой шуршит и царствует бурьян.
Все знаменитые места бессчетно тешат нас,
О них сказанья повторять мы можем сотни раз,
Но сладостней отрады нет, неведомой дотоль,
Чем иссушающая рот божественная боль,
Когда по торфу и песку волочится ходок
И по кремням прибрежных скал бредет, не чуя ног,
Бредет к лачуге иль дворцу, дабы воздать поклон
Тому, кто вживе был велик и славой умерщвлен.
Багульник трепеща вознес лучистые цветы,
И солнце песенке юлы внимает с высоты,
Ручьи лобзают стрелолист у плоских берегов,
Но медленных, тоскливых вод невнятен слабый зов.
Закат за черным гребнем гор потоки крови льет,
Ключи сочатся из пещер, из темных недр болот,
Как бы дремля, парят орлы средь синевы пустой,
Лесные голуби кружат над гробовой плитой,
Но вечным сном заснул поэт, и вещий взор ослеп, —
Так пилигрим усталый спал, найдя в пустыне склеп.
Порой, — душа еще дитя, что мудрости полно,
Но сердце барда мир забыл, вотще стучит оно.
О, если б снова мог прожить безумец полдень свой
И до заката опочить, но все пропеть с лихвой!
Он в трепет бы привел того, чей дух всегда в пути,
Кто колыбель певца сумел на севере найти.
Но краток срок, недолог взлет за грань тщеты земной,
Из жизни горькой и благой в надзвездный мир иной;
Недолог взлет и краток срок, — там дольше быть нельзя,
Не то забудется твоя скудельная стезя.
Как страшно образ потерять, запомненный в былом,
Утратить брата ясный взгляд, бровей сестры излом!
Вперед, сквозь ветер! И вбирай палящий колорит;
Он жарче и мощней того, что на холстах горит!
Виденья прошлого живят былую смоль кудрей,
Седины скудные ярят и гонят кровь быстрей.
Нет, нет! Не властен этот страх! И, натянув канат,
Ты счастлив, чуя, как рывком тебя влечет назад.
Блажной, на водопад воззрев, ты в следующий миг
Заметы памяти твоей уже почти постиг;
Ты их читаешь в царстве гор, пристроясь на углу
Замшелой мраморной плиты, венчающей скалу.
Хоть прочен якорь, но всегда паломник в путь готов,
Он мудрость в силах сохранить, бредя в стране хребтов,
И зыбку гения сыскать средь голых, черных гор,
И не сомкнуть глаза души, не замутить свой взор.
Перевод Арк.Штейнберга