Стихи про глаза

Глаза погасли, и холод губ,
Огромный город, не город — труп.
Где люди жили, растет трава,
Она приснилась и не жива.
Был этот город пустым, как лес,
Простым, как горе, и он исчез.
Дома остались. Но никого.
Не дрогнут ставни. Забудь его!
Ты не забудешь, но ты забудь,
Как руки улиц легли на грудь,
Как стала Сена, пожрав мосты,
Рекой забвенья и немоты.

Маленькая женщина с крупными глазами,
Вы во всем случившемся виноваты сами.
Разве интересною можно быть такою
И в глаза заглядывать с вкрадчивой тоскою?
Обладать раздумчивой шелковой походкой?
Быть всегда приманчиво-обреченно-кроткой?
Так карта вить ласково, нежно и наивно
Самое обычное необычно — дивно?
Все о Вас я думаю, мысленно лаская,
Маленькая женщина, славная такая.
Да и как не думать мне, посудите сами,
Маленькая женщина с теплыми глазами?…

Мартышка к старости слаба глазами стала;
А у людей она слыхала,
Что это зло еще не так большой руки:
Лишь стоит завести Очки.
Очков с полдюжины себе она достала;
Вертит Очками так и сяк:
То к темю их прижмет, то их на хвост нанижет,
То их понюхает, то их полижет;
Очки не действуют никак.
«Тьфу пропасть! — говорит она, — и тот дурак,
Кто слушает людских всех врак:
Всё про Очки лишь мне налгали;
А проку на-волос нет в них».
Мартышка тут с досады и с печали
О камень так хватила их,
Что только брызги засверкали.
___________

К несчастью, то ж бывает у людей:
Как ни полезна вещь, — цены не зная ей,
Невежда про нее свой толк все к худу клонит;
А ежели невежда познатней,
Так он ее еще и гонит.

Анализ / мораль басни «Мартышка и очки» Крылова

Басня «Мартышка и очки» — одно из самых известных произведений Ивана Андреевича Крылова, неизменно включаемое в школьную программу.

Басня написана в 1815 году. Ее автору в тот момент исполнилось 46 лет, он трудится в Публичной библиотеке Петербурга. В литературном отношении писатель практически полностью переключился на басенное творчество. Сборник 1815 года вышел с иллюстрациями. Басня сочинена в размере вольного ямба, типичного для И. Крылова. Активность одного действующего лица (Мартышки) перекрывается невозмутимостью другого (Очков). Небольшая узконосая обезьянка «к старости» стала подслеповатой. В неволе она могла достигнуть весьма преклонного возраста – лет тридцати и даже сорока. «Слаба глазами»: стала плохо видеть, а значит – попадать впросак. «У людей слыхала»: она жила у кого-то (скорее всего, в дворянском доме) почти на правах члена семьи. «Зло не большой руки»: идиома, означающая, что дело поправимо. «Очков с полдюжины»: шесть штук. «Достала»: попросту стянула. «Вертит и так и сяк»: пример устаревшего ударения в слове. «Темя»: область головы ближе к затылку. Дальше череда колоритных приставочных глаголов, соединенных перечислительной градацией: прижмет, понюхает, нанижет, полижет. «Не действуют никак». Очки не «оживают», чтобы поведать ей свои тайны, точнее, главную из них – искусство их ношения. «Тьфу пропасть!»: обезьяна бранится. Достается и людям за «враки», даже себя она величает «дураком» за то, что слушала небылицу про пользу очков. «На-волос»: очередная идиома И. Крылова, означающая «ни на волосок, нисколько». «О камень хватила»: разозленная Мартышка выбежала с очками во двор, где и расколотила их так, что «брызги засверкали» (это еще и метафора). «Познатней»: имеющий имя и вес в обществе. Следом идет мораль: невежде все не впрок, не разобравшись, он бранит даже весьма хорошие вещи. Если не получилось что-то у одного, не факт, что не выйдет у другого. Также обыгрывается тема знаний, просвещения, попадающих в руки неучей. Возможно, есть и подтекст восприятия новшеств разными поколениями (обезьяна-то была пожилой). Наконец, доступность очков героине не принесла пользу. Лексика разговорная, пересыпанная выразительными, местами устаревшими, оборотами. Перепадам ритма и интонации способствуют широкие возможности разностопного ямба.

В «Мартышке и очках» И. Крылов представляет на суд читателя невежество и самодовольство.

в этой стране летом
солнце рисует на мне узоры,
по святости, граничащие с новым заветом

когда я засыпаю
в это тонкое мгновенье между сном и явью
я представляю
(сам того не хотя)
твои глаза
глаза карие
цвета загара,
который можно получить только здесь. в болгарии

тут небо цвета цемента
и такого же цвета снег кружит
ты, наверное, дементор
забрала мою душу.

***
что может быть слаще,
настояный на любви озон
какая разница подлежащая
ты или сказуемая?
ты неминуема,
ты горизонт

и надо мной твоя десница
и время.вечностью или увечьем
и мне никогда не доснится
шелковый запах твоих предплечий.

***
она красилась совсем чуть-чуть
небрежно
неслышно

будто в районе прибрежном
шелестят камыши

она просыпалась, словно выходила из комы
и дышала, будто бы в такт
дождю городскому

взгляд в глаза, как половой акт
взгляд в глаза и ты уже невесомый.

***
туда, где золушка нашла свой орешек,
туда, где любовь, как песок,
зыбка

туда, где на место ухмылок, усмешек,
пришла улыбка

где от счастливых глаз твоих все наэлектризовалось
и там невозможно уснуть

мне хотелось бы, чтоб хотя бы казалось
что я держу туда путь

***
на моих коленях твоя голова
поцелуи — любовные зелья
нанижу на нитки слова
сделаю из них тебе ожерелье

моя яна
что нам разлука
мы же пара, как валенки

(слово «яна» я произношу с большого звука
все остальные — с маленького)

***
любовь так велика
что кончается перспектива глаза
закрываю дверь. хлопаю слегка
вези меня к ней, о водитель ваза

улыбаются зеленые светофоры
зеленоглазый бог дорогу подмазал
забыты обиды, смыты все ссоры
четыре минуты и сложится пазл

хороша ты судьба, чертовка
а в у меня в руках цветут пионы.
и это последняя остановка
определенно.

и машина, собраная в тольятти
везет меня в ее объятия

Очи черные, очи страстные!
Очи жгучие и прекрасные!
Как люблю я вас! Как боюсь я вас!
Знать, увидел вас я в недобрый час!

Ох, недаром вы глубины темней!
Вижу траур в вас по душе моей,
Вижу пламя в вас я победное:
Сожжено на нем сердце бедное.

Но не грустен я, не печален я,
Утешительна мне судьба моя:
Все, что лучшего в жизни бог дал нам,
В жертву отдал я огневым глазам!

Всегда найдется женская рука,
чтобы она, прохладна и легка,
жалея и немножечко любя,
как брата, успокоила тебя.

Всегда найдется женское плечо,
чтобы в него дышал ты горячо,
припав к нему беспутной головой,
ему доверив сон мятежный свой.

Всегда найдутся женские глаза,
чтобы они, всю боль твою глуша,
а если и не всю, то часть ее,
увидели страдание твое.

Но есть такая женская рука,
которая особенно сладка,
когда она измученного лба
касается, как вечность и судьба.

Но есть такое женское плечо,
которое неведомо за что
не на ночь, а навек тебе дано,
и это понял ты давным-давно.

Но есть такие женские глаза,
которые глядят всегда грустя,
и это до последних твоих дней
глаза любви и совести твоей.

А ты живешь себе же вопреки,
и мало тебе только той руки,
того плеча и тех печальных глаз…
Ты предавал их в жизни столько раз!

И вот оно — возмездье — настает.
«Предатель!»- дождь тебя наотмашь бьет.
«Предатель!»- ветки хлещут по лицу.
«Предатель!»- эхо слышится в лесу.

Ты мечешься, ты мучишься, грустишь.
Ты сам себе все это не простишь.
И только та прозрачная рука
простит, хотя обида и тяжка,

и только то усталое плечо
простит сейчас, да и простит еще,
и только те печальные глаза
простят все то, чего прощать нельзя…

Широко глаза расставлены
И хитрят, хитрят слегка,
Эти синие хрусталины
Из-под низкого платка…

Молодые и безгрешные
Очи ясности полны,
Мою душу отогревшие
Посреди большой войны.

В избах около Мукачева —
Издавна заведено —
Девки песни пели вкрадчиво,
И вилось веретено.

Песни были все неясные,
Непонятные для нас.

Розы белые и красные
Повторялись много раз…

Взрыв. И наземь. Навзничь. Руки врозь. И
Он привстал на колено, губы грызя.
И размазал по лицу не слёзы,
А вытекшие глаза.

Стало страшно. Согнувшийся вполовину,
Я его взвалил на бок.
Я его, выпачканного в глине,
До деревни едва доволок.

Он в санбате кричал сестричке:
— Больно! Хватит бинты крутить!..-
Я ему, умирающему, по привычке
Оставил докурить.

А когда, увозя его, колёса заныли
Пронзительно, на все голоса,
Я вдруг вспомнил впервые: у друга ведь были
Голубые глаза.

Твои глаза — сапфира два,
Два дорогих сапфира.
И счастлив тот, кто обретет
Два этих синих мира.

Твое сердечко — бриллиант.
Огонь его так ярок.
И счастлив тот, кому пошлет
Его судьба в подарок.

Твои уста — рубина два.
Нежны их очертанья.
И счастлив тот, кто с них сорвет
Стыдливое признанье.

Но если этот властелин
Рубинов и алмаза
В лесу мне встретится один, —
Он их лишится сразу!

У глаз у твоих чистоты родниковой,
Над ними, где бьется огонь золотой,
Забудусь я, как над водой ручейковой,
Задумаюсь, как над глубокой водой.

Тебе я кажусь мешковатым влюбленным,
Что молча вздыхает, влюбленность храня.
Зачем я хожу к омутам отдаленным,
Ни разу еще не спросили меня.

Зачем я походкой почти торопливой
Сквозь мусор предместий шагаю туда,
Где красное небо и черные ивы
Полощет и моет речная вода?

Сетей не бросаю, лозы не ломаю,
Не порчу цветов на прибрежном лугу,
Кувшинок не рву и стрекоз не сбиваю:
Сижу и молчу на крутом берегу.

Один на один с глубиною тревожной,
С речным лепетаньем один на один.
«Чего он приходит — понять невозможно,
Мужчина, доживший почти до седин?»

«Ах, все они, знаете ль, тронуты ветром,
Догадки особые здесь не нужны…»
Но стоит! Но стоит пройти километры,
Чтоб кануть в спокойную власть глубины!

По мусорным ямам, по травам спаленным,
Где дремлют кузнечики, тонко звеня…
Зачем я хожу к омутам отдаленным,
Ни разу еще не спросили меня.

О, глубь, о, глаза чистоты родниковой!
Над ними, где бьется огонь золотой,
Забудусь я, как над водой ручейковой,
Задумаюсь, как над глубокой водой.

Под тонкою луной, в стране далекой, древней,
так говорил поэт смеющейся царевне:

Напев сквозных цикад умрет в листве олив,
погаснут светляки на гиацинтах смятых,
но сладостный разрез твоих продолговатых
атласно-темных глаз, их ласка, и отлив
чуть сизый на белке, и блеск на нижней веке,
и складки нежные над верхнею,- навеки
останутся в моих сияющих стихах,
и людям будет мил твой длинный взор счастливый,
пока есть на земле цикады и оливы
и влажный гиацинт в алмазных светляках.

Так говорил поэт смеющейся царевне
под тонкою луной, в стране далекой, древней…

Угрюмый дождь скосил глаза.
А за
решеткой
четкой
железной мысли проводов —
перина.
И на
нее
встающих звезд
легко оперлись ноги.
Но ги —
бель фонарей,
царей
в короне газа,
для глаза
сделала больней
враждующий букет бульварных проституток.
И жуток
шуток
клюющий смех —
из желтых
ядовитых роз
возрос
зигзагом.
За гам
и жуть
взглянуть
отрадно глазу:
раба
крестов
страдающе-спокойно-безразличных,
гроба
домов
публичных
восток бросал в одну пылающую вазу.

Если
я
чего написал,
если
чего
сказал —
тому виной
глаза-небеса,
любимой
моей
глаза.
Круглые
да карие,
горячие
до гари.
Телефон
взбесился шалый,
в ухо
грохнул обухом:
карие
глазища
сжала
голода
опухоль.
Врач наболтал —
чтоб глаза
глазели,
нужна
теплота,
нужна
зелень.
Не домой,
не на суп,
а к любимой
в гости,
две
морковники
несу
за зеленый хвостик.
Я
много дарил
конфект да букетов,
но больше
всех
дорогих даров
я помню
морковь драгоценную эту
и пол-
полена
березовых дров.
Мокрые,
тощие
под мышкой
дровинки,
чуть
потолще
средней бровинки,
Вспухли щеки.
Глазки —
щелки.
Зелень
и ласки
выходили глазки.
Больше
блюдца,
смотрят
революцию.

Что за дом притих,
Погружён во мрак,
На семи лихих
Продувных ветрах,
Всеми окнами
Обратясь во мрак,
А воротами —
На проезжий тракт?

Ох, устать я устал, а лошадок распряг.
Эй, живой кто-нибудь, выходи, помоги!
Никого — только тень промелькнула в сенях
Да стервятник спустился и сузил круги.

В дом заходишь, как
Всё равно в кабак,
А народишко:
Каждый третий — враг.
Воротят скулу —
Гость непрошеный!
Образа в углу
И те перекошены.

И затеялся смутный, чудной разговор,
Кто-то песню стонал да гармошку терзал,
И припадочный малый — придурок и вор —
Мне тайком из-под скатерти нож показал.

«Кто ответит мне —
Что за дом такой,
Почему — во тьме,
Как барак чумной?
Свет лампад погас,
Воздух вылился…
Али жить у вас
Разучилися?

Двери настежь у вас, а душа взаперти.
Кто хозяином здесь? Напоил бы вином».
А в ответ мне: «Видать, был ты долго в пути
И людей позабыл — мы всегда так живём:

Траву кушаем —
Век на щавеле,
Скисли душами,
Опрыщавели.
Да ещё вином
Много тешились —
Разоряли дом,
Дрались, вешались». —

«Я коней заморил, от волков ускакал.
Укажите мне край, где светло от лампад.
Укажите мне место, какое искал, —
Где поют, а не плачут, где пол не покат». —

«О таких домах
Не слыхали мы,
Долго жить впотьмах
Привыкали мы.
Испокону мы —
В зле да шёпоте,
Под иконами
В чёрной копоти».

И из смрада, где косо висят образа,
Я башку очертя шёл, свободный от пут,
Куда ноги вели да глядели глаза,
Где нестранные люди как люди живут.

…Сколько кануло, сколько схлынуло!
Жизнь кидала меня — не докинула.
Может, спел про вас неумело я,
Очи чёрные, скатерть белая?!